Наука и практика, , Православие и мир

«Мне постоянно звонят люди: как нам быть?» Онколог Георгий Менткевич — о жизни и работе после увольнения

Оставил дело жизни, но продолжает бороться — не за себя.

Георгий Менткевич — один из самых известных детских онкологов, основатель и до недавнего времени руководитель отделения трансплантации костного мозга НИИ детской онкологии и гематологии в онкоцентре им. Блохина. Он — единственный в России член Американского общества детских гематологов/онкологов (Children's Oncology Group). Но широкая публика услышала о Менткевиче в связи с громким скандалом в сентябре 2019 года, когда он с коллегами выступил против нового руководства Центра Блохина.

Во время загрузки произошла ошибка.
В поддержку Георгия Менткевича выступали сотни людей

Финансовые вопросы, конфликт между подходами к лечению, борьба амбиций и вечная «оптимизация» — все это привело к тому, что Менткевич оставил дело, которому посвятил всю жизнь (ради отделения трансплантации он много лет назад отказался от переезда в США, куда его звали) и которое давало едва ли не лучшие в стране результаты в области лечения детских лейкозов. 

С момента его ухода прошло полгода. Мы встретились с Георгием Людомировичем, чтобы узнать, как он живет сейчас, где работает и каковы его планы на будущее. 

«Против нас выставляют заградотряды»

Мне назначили интервью на Каширском шоссе, 23, в помещении поликлиники онкологического центра.

Я призналась, что ненавижу даже само это слово, «Каширка», здесь много лет назад умирала моя мама, и мне до сих пор тяжело сюда приезжать. «Как я вас понимаю», — сказал Менткевич.

Тем не менее, в назначенное время я сижу в его крошечном кабинете. Повсюду бумаги, на столе — допотопный телефонный аппарат с витым шнуром. Георгий Людомирович работает в небольшой коммерческой клинике «Нейровита», которая арендует помещение в онкологическом центре. С этой клиникой Менткевич сотрудничал много лет в рамках своей — теперь уже бывшей — программы клеточной терапии. 

— Клеточные препараты могут использоваться между курсами химиотерапии, — говорит Менткевич, — или после ее завершения с целью иммунотерапии и/или регенерации. Я и мои коллеги имеем, наверное, самый большой в России опыт по подготовке пациентов к сбору так называемой фракции мононуклеаров — стволовых (или частично стволовых) клеток. И здесь наши интересы созвучны с «Нейровитой», где развивают подходы клеточной терапии в лечении неврологических и онкологических заболеваний. Директор клиники Андрей Степанович Брюховецкий предложил мне и моему коллеге Игорю Станиславовичу Долгополову, с которым мы создавали онкологическую программу, перейти к нему работать. Трудоустроил нас, короче. Так что пока мы здесь, на Каширке. 

— А потом?

— Руководство нас терпит, но в любую минуту может прогнать. Кто поймет, что у них в голове? Недавно я как научный руководитель пришел на защиту докторской диссертации Натальи Николаевны Субботиной [коллега Менткевича, поддержавшая его в конфликте с новым начальством и тоже вынужденная уйти]. Ко мне подошли охранники и спросили, что я делаю в стенах онкологического центра. А Субботиной, которая проработала в онкоцентре 15 лет, а теперь здесь защищается, чтобы войти, каждый раз надо получать пропуск. Мы что, враги какие-то, что против нас заградотряды выставляют?

В общем, и мне, и Георгию Людомировичу на Каширке неуютно. Хоть и по разным причинам. Лично у меня ощущение, что один только путь от метро к главной башне, вдоль стены поликлиники — это какая-то дорога скорби. Господи, помилуй, как не хотелось бы здесь оказаться! А уж детское отделение… страшно себе представить.

— Ничего подобного, — возражает Менткевич. — Я сейчас занимаюсь взрослой онкологией, и это психологически гораздо тяжелее, потому что прогноз плохой. В детской онкологии за последние 30 лет случился огромный прогресс. Не все опухоли лечатся одинаково хорошо, но в целом детский организм лучше отзывается на химиотерапию.

Можно говорить о 70% выздоровлений — это означает, что у излеченного ребенка в течение 15–20 лет рецидива не будет.

Возможно, и дольше, просто потом следы человека теряются. Недавно ко мне пришел один из моих пациентов, он лечился у меня в 2005 году. Я его не узнал. Сейчас ему 26 лет, он успешный бизнесмен. У него было серьезное злокачественное заболевание, и увидеть его спустя 15 лет, в добром здравии… Мне было очень приятно. И такой случай в моей практике далеко не единственный.

«Лечили, как в Германии, но сейчас у нас нет онкаспара»

Я знаю, что рак уже давно не приговор, хотя все равно очень его боюсь. Недаром говорят, что канцерофобия — это тоже род болезни. 

Но в последнее время нас всех тревожит другое: медицина стала зависеть от политики. Страшно осознавать, что болезнь излечима, но в твоей стране нет лекарств. То препарат не зарегистрирован, то патент закончился, то в рамках импортозамещения его заменили дженериком, который не работает, зато произведен в России. Что вообще с этим делать?

— За каждую проблему кто-то должен нести персональную ответственность, – убежден Менткевич. – Министр здравоохранения и главный детский онколог обязаны отслеживать, чтобы использовались либо качественные российские препараты, либо, если таковых нет, ввозились зарубежные. 

Лимфобластный лейкоз, которого в процентном отношении больше и в России, и в мире, классно поддается лечению. Мы в нашей программе с 2002 года каждого больного, который к нам поступал, вводили в международный регистр и лечили, как в Германии. И результаты были такие же. 

Но сегодня у нас нет онкаспара. А это значит, что вместо 85% ремиссии вы можете получить 60%, 50% и меньше.

— А Минздрав вообще может повлиять на ситуацию?

— Про Минздрав мне говорить трудно. Он у нас реализовал такую волшебную реформу здравоохранения, что в поликлинике небольшого города нет гинеколога. Женщины есть, а гинеколога нет. Пациенту, у которого на ЭКГ обнаружили нарушения, нужно минимум две недели, чтобы попасть на прием к кардиологу. И Веронику Игоревну Скворцову, которая провела эту оптимизацию, поставили на руководство ФМБА (Федеральное медико-биологическое агентство). Серьезная структура, между прочим! 

Во время загрузки произошла ошибка.

Сейчас новое начальство Минздрава хотя бы признало, что на российском рынке нет необходимых препаратов, и разрешило пациентам с 1 марта привозить их из-за границы. Но это точечные решения, а по большому счету не изменится ничего.

— А что бы вы поменяли?

— Например, вы читаете, что в какой-то стране появился новый препарат. Откуда берутся эти препараты? Их создают университетские фармакологические программы. А мы в России создаем аналоги препаратов, которые на Западе изобрели уже 20 лет назад. 

Должна быть создана не только база для производства лекарств, но и научная база по развитию фармакологической промышленности в целом. Есть мозги, есть ресурсы, но никто этим профессионально, всерьез не занимается.

Почему Россия не Америка: протокол, отлитый в граните

Георгий Людомирович любит свою страну. Он хочет, чтобы в ней была сильная медицина, а значит, Россия должна быть частью мирового научного сообщества. Наука не знает границ. Хочешь иметь крутое национальное здравоохранение — езжай на международные конференции, читай англоязычные публикации, будь в курсе последних исследований. Как с этим у нас?

— В Минздраве на это денег обычно нет. Все наши врачи ездят или за счет принимающей стороны, или за счет фармакологических компаний, или за счет фондов. Без международных конференций нельзя – все главное, что публикуется по медицине, публикуется на английском языке. 

С 1991 года я являюсь членом закрытого Американского общества детских онкологов, у меня есть доступ к их ресурсам. Я знаю обо всех современных разработках и могу на них опираться. В личных беседах мне иногда говорят, что, дескать, это пока закрытая информация, но в целом смотрят сквозь пальцы. В медицине нет секретов. Если у вас есть новая схема или вы увидели побочные эффекты препарата, то должны мгновенно об этом сообщить медицинскому сообществу.

— У вас нет ощущения, что снова опускается железный занавес?

— Ну нет, это же не банковский сектор, где могут перекрыть кредиты. Просто, я думаю, у российской стороны стало меньше финансовых возможностей выезжать. В свое время, когда мы начинали делать трансплантацию костного мозга, у меня была программа, которая позволила 14 докторам пройти стажировку в США. Это очень-очень важно. 

Ведь как получилось, что после Второй мировой войны так быстро поднялась Япония? Ей запретили иметь армию, зато каждый год правительство отправляло около 100 тысяч молодых людей учиться в Америку и в Европу, гарантируя им по возвращении хорошо оплачиваемую работу. В результате японская автомобильная промышленность обогнала американскую, и огромные автомобили, которые, покачиваясь, ездили по американским просторам, оказались никому не нужны.

— И Америка, заметим, с этим смирилась. Не ввела запретительные пошлины на чужие машины, чтобы ездили на своих.

— Америка в этом плане очень своеобразная страна.

В 1992 или в 1993 году американские детские онкологи сравнили свои протоколы лечения лимфобластного лейкоза с немецким BFM (так называемый протокол «Берлин-Франкфурт-Мюнстер») и выяснили, что он эффективнее на 15%. Это был шок: мы великая нация, у нас Гранд-Каньон, у нас Эмпайр-стейт-билдинг, у нас самые передовые протоколы! Ну что ж… Перешли на BFM.

Кстати, мы тоже потом в НИИ детской онкологии и гематологии по этому стандарту лечили.

— Разве каждая клиника в Штатах не решает сама, как лечить?

— Если 90-95% взрослых онкологических пациентов каждый крупный центр лечит по собственным протоколам, то 95% детей лечатся по протоколам общеамериканским. В течение 24 часов каждая клиника должна подать в главный регистр информацию о том, что выявлен больной, который начинает получать лечение по такому-то утвержденному стандарту. Все эти клиники объединены в Children’s Oncology Group под патронажем Национального ракового института — огромного статистического центра, построенного в 1989 году в Лос-Анджелесе, куда стекаются данные со всей страны. Эта железная дисциплина привела, с одной стороны, к тому, что почти везде в Америке детскую онкологию лечат хорошо. 

— А с другой?

— Но есть и издержки – например, очень трудно стало ввести новый протокол. А без внедрения новых протоколов не будет прогресса. 85% вылеченных детей — это хороший показатель. Но остается еще 15%. Поэтому в Штатах вывели такую систему: детская клиника Лос-Анджелеса, Сент-Джуд и ряд других могут лечить детей по собственным научно-исследовательским протоколам, которые отличаются от стандартов Детской онкологической группы. Хотя, конечно, и они проходят все те же ревизии, уточнения, критику. Таким образом, при большой централизации остается поле для эксперимента.

Смотрите нашу галерею о больницах разных стран:

— А что у нас? Если какая-то новая схема не рекомендована, то она фактически запрещена?

— Раньше на это никто особо не обращал внимания. Но потом случилась реформа здравоохранения, и было решено, что есть протокол, шаг вправо — шаг влево — расстрел.

А что такое протокол? Это, по сути, гарантия, что ты не сделаешь больному хуже. Но ты же должен стремиться сделать как можно лучше!

Та же немецкая группа BFM ведет свой протокол 5 лет, за это время какие-то подходы меняются на более прогрессивные. 

Мне в жизни очень повезло, что я попал в американскую систему здравоохранения и что через нее прошли и многие мои врачи. Мы прекрасно понимали, что надо постоянно совершенствовать программу лечения. Лейкоз у нас был 40% выздоровлений — стал 85%; лимфома Ходжкина — практически 99%; лимфосаркома B-клеточная — 97%, независимо от стадии. Опухоли ЦНС, медуллобластома у нас излечивалась у 70% пациентов. Ничего бы этого не было, если бы мы ни на шаг не отступали от так называемых стандартов протокола.

«Заберите этого профессора, чтобы я его не видел»

Откуда он такой взялся, Георгий Менткевич? Бескомпромиссный, неуживчивый. Лечит не так, как принято, а так, как лучше. Воюет с теми, кто ему это делать не дает. Ни одной секунды не почивает на лаврах, а в свои 62 года продолжает совершенствоваться в специальности, узнавать новое и читать, читать, читать.

— Как вам удалось так хорошо выучить английский? Боюсь, этим не может похвастаться и половина наших российских врачей.

— У нас прямо во дворе, на улице Мневники, была английская спецшкола. Как ни странно, там прилично преподавали английский. Правда, потом, в Америке, выяснилось, что реальный язык совершенно другой. Но американцы — очень добрые люди. Они говорили со мной медленно и четко. Я их понимал, да и выбора особо не было. По-русски не общался никто.

Посмотрите нашу галерею о знаменитостях, которые столкнулись с онкологической болезнью:

…1989 год. В Институт детской онкологии, где работает Менткевич, по приглашению директора, Льва Абрамовича Дурнова, приезжает светило мировой детской онкологии, профессор Стюарт Сигал из Лос-Анджелеса. Переводчиков нет. Дурнов вызывает Менткевича: 

— Английский знаешь? 

— Немножко знаю.

— Тогда вот тебе профессор Сигал с женой, сделай так, чтобы они тут не появлялись. А то с ними никто объясниться не может. 

Менткевич выпросил у отца машину и стал «гулять» профессорскую чету: Кремль, Пушкинский музей, Загорск. Говорили обо всем на свете, иногда — про детскую онкологию. 

В последний день Георгий Людомирович повез профессора на Ленинградский вокзал. Стали прощаться. Стюарт спросил: «Чем я могу тебя отблагодарить? Хочешь, устрою стажировку в Америку?» «Конечно!» — сказал молодой врач и тут же забыл. А через шесть месяцев его вызвали в Первый отдел (представительства КГБ тогда были на всех крупных предприятиях). 

«Серьезный человек в штатском протянул мне вскрытое письмо, где на чистом английском языке было написано, что меня приглашают на стажировку в Лос-Анджелес за счет принимающей стороны. Вот так я поехал, пути назад не было», — вспоминает Менткевич.

— Хочешь у нас остаться? — спросил Сигал через полгода.

— Не хочу. Снова экзамены, снова ординатура. 

— Мы тебя берем под лицензию госпиталя, с завтрашнего дня начинаешь работать. Ты должен сдать экзамен по педиатрии, но на это у тебя будет четыре года, как-нибудь справишься. 

Но он не остался. В Москве создавалось отделение трансплантации костного мозга, причем строили его немцы, с которыми Менткевич лично договаривался о сотрудничестве. И этим отделением он должен был заведовать. Как все бросить? К тому же в 1991 году Советский Союз рухнул, было ощущение, что страна открыта, мир открыт, все только начинается.

— Не жалеете, что тогда не остались в Америке?

— Никогда не жалел. Ни о том, что вернулся в Россию, ни о своей профессии, ни о том, что в нее попал.

«Я терпеть не мог гематологию»

Георгий Менткевич — медик в третьем поколении. Его отец был доктором наук, вирусологом, работал в Институте Гамалеи, и при этом был поляком, не имевшим гражданства СССР. Прожив семь лет в немецкой оккупации, Людомир после войны поступил в Гданьский медицинский институт, а для учебы в аспирантуре выбрал Советский Союз. Женился, завел семью и остался. 

Ситуация была очень нетипичная. Доктор наук, сотрудник научно-исследовательского института — и иностранец. Ему нельзя было без разрешения выезжать из Москвы, к нему был приставлен сотрудник КГБ, который следил за каждым шагом.

Большая карьера для сына иностранца была закрыта, ни дипломатом, ни ядерным физиком Менткевичу стать не светило. Оставался 2-й мед и отделение педиатрии, которое Георгий выбрал, как он говорит, сам не зная почему. Затем он поступил в Институт педиатрии и собирался быть нефрологом. 

При этом курс гематологии начинающий доктор вообще исключил из своей ординатуры, потому что терпеть его не мог. Но, когда дело подошло к распределению, стало ясно, что в институте остаться не получится. («Знаете анекдот? — смеется Менткевич. — Может ли сын полковника стать генералом? Нет, потому что у генерала есть свой сын»)

Во время загрузки произошла ошибка.

Участковым врачом идти очень не хотелось, но, к счастью, в Институте детской онкологии нашлось место врача приемно-поликлинического отделения. Георгий проработал там несколько лет, а потом новый директор института, академик Дурнов, предложил ему стать химиотерапевтом. «Ну и заодно, — добавляет Георгий Людомирович, — поскольку ребят не хватало, я еще три года наряду с химиотерапией занимался хирургией, что тоже было очень полезно». 

А потом взорвался Чернобыль, и было принято решение о создании отделения трансплантации костного мозга. Дурнов предложил 30-летнему Менткевичу его возглавить. И вот сегодня это отделение разваливается. 

«В отделении после нашего ухода умерло два ребенка» 

— Вы оправились от удара, связанного с увольнением?

— Я с детства играл в большой теннис, а в нем борьба идет до самого конца. 

— Сколько можно бороться?

— Мне постоянно звонят люди: что нам делать, как быть? Сегодня я писал заключение на одного из пациентов, которому не оказана помощь, а его выписывают, попросту выгоняют.

В отделении после нашего ухода умерло два ребенка оттого, что им взяли и поменяли схему терапии. И это только те смерти, о которых мы знаем! Их наверняка больше. 

Онкоцентр превратился в закрытую структуру. Прессуют врачей, прессуют родителей. Меня вот эта несправедливость поражает. То, что люди это видят и бездействуют. Так что я не за себя борюсь. Мне хоть завтра на пенсию.

— Без работы не скучно будет?

— Если бы у меня были деньги, то мне точно было бы не скучно. Сыну 11 лет, он профессионально занимается теннисом. Мы ездим с ним на соревнования, всей семьей путешествуем на машине по Европе. Мне есть чем заняться. 

— Другой врач на вашем месте сказал бы: работа — это моя жизнь. А вы, получается, только ради денег? Как же так?

— Да нормально. Лучше быть честным профессионалом, чем профаном и тупым лжецом. А то ведь подонки часто бывают сентиментальны. Сколько я их видел — охранников этих, которые приходили в Институт детской онкологии и запирали родителей, чтобы те не могли выйти к журналистам. А потом эта охрана плакала крокодильими слезами: «Ах, как вы здесь работаете, здесь же так тяжело, так тяжело».

Или был у нас один замдиректора, деньги из бюджета лопатами крал. И говорил при этом: «Не могу приходить в Институт детской онкологии, так жалко больных деток».

— Хороший врач может быть плохим человеком?

— Что значит «плохим человеком»? Хороший профессионал будет делать то, что надо, и делать это профессионально. Если он вышел и сказал, что удалил опухоль, а она осталась (сплошь и рядом так бывает), то это не врач вовсе. И его человеческие качества мне не интересны.

— А если он хорошо удаляет опухоль, но при этом груб с родителями?

— Есть такая тактика поведения, когда больных гоняют и шпыняют. Ты агрессивно себя ведешь в ответ на вопрос, когда не знаешь ответа. Профессиональный доктор все объяснит по многу раз.

— А он пожалеет пациента? 

— Что значит «пожалеет»?

— Ну не знаю… 

— Один из первых моих пациентов, который умер, когда я был молодым врачом, до сих пор стоит у меня перед глазами. И потом было много детей, уход которых был очень тяжелым для меня лично. Но… к этому привыкаешь. Я не могу умереть с каждым.

Читайте также:

«Подполковник ты или нет? Вставай и иди!» Как Елена Богданова пережила рак и стала ткачихой

«Рак груди не возникает от удара!» О чем думает онколог-маммолог во время операции

Как врачи столкнулись со смертельным вирусом

Смотрите наши видео:

Во время загрузки произошла ошибка.

 

Обнаружили ошибку? Выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.
Наталья Таврина
Я не понимаю, почему таких врачей не приглашают на высокие должности. А щелкунчики пусть отрабатывают поставленные ими задачи и докладывают о выполнении.
СсылкаПожаловаться
КАСАТКИНА ОЛЬГА
Менеджеры сейчас везде и все развалили. Все структуры какие создавались. Когда уже народ очнётся и поймёт. Мы в великой жопе. На примере Италии, мы видим какое здравоохранение в Европе. Все куда-то смотрим, а под носом не видим.
СсылкаПожаловаться
Наталья Таврина
Учат, что ли сейчас руководителей лпу на курсах повышения квалификации руководителей лпу избавляться от неугодных сотрудников. Надеюсь, пришло время избавляться от неугодных руководителей. Ну, реально все хуже стало - потеряли все лучшее от той страны и взяли все худшее с запада - а все могло быть иначе. Только гайки закручивать научились и отчеты выдумывать.
СсылкаПожаловаться
Чтобы оставить комментарий, вам нужно авторизоваться.
Знаков: 0 из 2000
Вы не ввели текст отзыва
Знаков: 0 из 2000
Вы не ввели текст отзыва